Svajksta: “Kreiviskai”. Нельзя не вернуться

[22/11/2015]
Источник: “Kreiviskai”. Нельзя не вернуться

Оценка: -


Больше года прошло со времени выхода альбома тверской группы “Крейвискай” – “Сны земли”. Но этот альбом расслушивается очень медленно, он очень загадочен.
Собственно, вопросы начинаются уже сначала, перед тем как вслушиваться в их музыку. Как их называть? Тверская группа? балто-тверская, балто-кривичская? Их “идентичность” сложна, она включает в себя много слоев, начиная от праевропейской древности и оканчивая налетом оппозиционности теперешней “москве”.
Этот музыкальный альбом – действительно такой продукт, который надо “есть” крайне медленно. Сложно сказать, является ли он “лекарством”, но отравиться можно, он может убить. Пусть не физически, но что-то он способен убить, что-то такое, что изнутри позволяет поддерживать целостность личности. Заумно сказано? Простите.
Уже начинается 4-й абзац этого отзыва, а про музыку ни слова. Да. Ведь название альбома тоже способно “снести крышу”. “Сны земли” – но воспроизведенные на древнем языке, прусском: Zemmis supnai. Почему в Твери? Почему на совсем ином языке? Можно внести ясность, объяснив, но дело ведь не в этом. Дело в том, как эта информация адаптируется. А адаптируется она крайне сложно. Тверь – и такая языковая идентификация? Это невероятно.
Ведь, вообще-то, на минуточку, Тверь – это Миша Круг. Или Ансамбль Христа спасителя. Крайне неуважительно может выглядеть такое рядополагание, но как есть. Что в этом? Будто бы Тверь транслирует очень странную оппозиционность, просто сплошную, сплошным фронтом. Блатной шансон – оппозиционен любому официозу (безаппеляционно: с любыми ментами – западло), второй тот “ансамбль” тоже крайне контр-культурен. Для “Крейвискай”, видно, также якшаться с любой “московщиной” – западло. Простите за слог.
Перед тем как писать этот отзыв, было интересно глянуть появившиеся после выхода альбома “Сны земли” рецензии. Рецензии не понравились, они не цепляют. Например:
“На альбоме можно услышать традиционные народные песни (в исполнении разных людей) с добавлением природных звуков и мягкого оттенка эмбиента посредством звуков синтезатора”.
“И разве можно воссоздать древние звуки, не стряхнув пыль с исторических инструментов средневековой славянской традиции? Действительно, участники группы создают мелодии на грани смешения жанров folk и ambient”.
“К сожалению, не уловил целостности, альбом мне показался неровным, ну или просто я не проникся атмосферой и концепцией”.
Неровность и нецелостность – да. Но и нет. Год назад автор этих строк также так считал. Должен был пройти год, чтобы понять, что про неровность – это поверхностный взгляд. Поверхностное ощущение. Это не неровность и не нецелостность. Правду сказать, даже сложно как-то вписать в какие-то рамки. Различные рецензенты пытались по-своему вписать: отмечали синтезаторы + живые инструменты; говорили о “русском средневековье” или “славянской древности”. В общем, ставили в привычные им ряды.
Добре, а куда поставить “Марш Кривды”? или “Malduns be mergas”? или “У Гром-камня”? Есть вещи, которые надо проживать, несмотря на использованные средства. Кто-то, наверное, слышал сказы про то, как какой-нибудь восточный “гуру” начинал бряцать что-то несвязное, одному ему понятное, на чем-нибудь двухструнном, а ученик рядом в мгновение начинал просветляться. Оцените-ка такую двухструнную игру, ее жанр и музыкально-культурный мессидж.
Это страшный альбом. Вот что прячется за неровностью. Есть ниточки, которые можно ухватить и раскрутить весь клубок, и тогда радуешься, как ты крут. А есть – страшное, как клубок змей, сочетание разных ниточек в одном месте. Эта нитка – фолк, эта – пруссы и ужаснейший (да, милые, ужаснейший для вас и нас и меня) Криве-Кривейто, эта – Михаил Борисович (его на этом альбоме пока нет, но он рано или поздно появится), эта – чащобы и трясины необъятной хмурой Тверщины.
Клубок змей – близкий, подходящий образ. Он дает ту “нецельность” альбому. Когда осенью змеи идут спать, они уходят под камень и, как говорят очевидцы, там скручиваются хвостами. Они символизируют подкаменный мир – тот, проникающий изредка сюда, в котором “дискурсивная” ниточка может оборваться в любой момент, оставив с вопросами, ответы на которые даются в другой момент, с другой ниточкой, ни разу не связанной с той предыдущей. Это похоже на то, что в наших древнейших (не славянского происхождения) легендах описывается про создание мира. Это немодные предания.
“Крейвискай” можно считать волотами. Потому что это тяжело – поднимать такие каменья. Фолк и притверские балты и тверская свобода – ведь это все вещи, даже не репрессируемые, но преимущественно давно репрессированные. Как те, для кого пел г-н Круг, только тут речь не о людях, а о чем-то нечеловеческом, мало человеческом, практически ницшеанском.
Иногда думается, что “Крейвискай” спешат. Что каждую их композицию по-хорошему надо было бы объяснять, долго промоутировать, показывать многогранность. Это тоже поспешное суждение. Оно оттого, что мозг не успевает. Наш влажный, наполненный электричеством и даже, возможно, квантовыми механизмами, мозг не успевает. Простим ему это.
Кажется, не зря на “Свайксте” год назад альбом “Крейвискай” был рядоположен последнему альбому прусской “Ромове Рикойто”. Это вроде и вправду самые щадящие рамки.
Неутешительно, но беларусы рискуют не понять этого альбома.
* * *
В. Арсеньев, “Оршинский мох“:
— Кончился мох… — грустно говорит Юрка и, зябко поведя плечом, натягивает кожанку. — Завтра уже дома будем…
В черемухе, пробуя голос, осторожно щелкает соловей, робко пускает первую трель.
Да, наверное, Оршинский мох и правда кончился. Вот и соловей щелкает. Две недели, путешествуя по болотистому краю, мы не слышали этих птиц, хотя была самая их пора, самое соловьиное время. Почему-то они облетали стороной низкие торфяные земли с мелкими озерами и сырыми лесами — обширные пространства неподалеку от Калинина, носящие имя Оршинский мох. …
— …Слышал? — шепотом спрашивает Юрий. — Ходит кто-то. — Он глядит через костер, в темноту леса у нас за спиной. Пронзительная тишина висит над Созью, над лесами. Потрескивают лишь в огне поленья. Ворохи искр красными светляками улетают ввысь и, потанцевав, застывают в зените голубыми звездами. «О-го-го!» — кричит Юрка и прислушивается. Никого. Кому же бродить по полночным ельникам.
С болотца наползает туман. Молочная пелена медленно обтекает высокий столб, косо врытый над Созью. На вершине столба кто-то грубо вытесал голову: птичье ли, человечье лицо — не поймешь… Голова сзади освещена рыжими отблесками костра, спереди — холодной луной. Бельмы глаз мертво смотрят исподлобья. «Тотем, — думаю я. — Настоящий болотный тотем — страж Оршинского мха». …
…Костер тлеет, мерцают вишневые угли. Юрка спит, натянув кожанку на уши. Лентяй! Даже палатку не поставил. У костра — голова в дыму — переминается приблудный конь. Так вот кто хрупал в лесу…
— Э-э, вот снова… — невнятно бормочет во сне Юрка. И сразу просыпается. — Ты слышал, — ворчит он, протирая глаза, — прямо по голове кто-то топает? — И тут он наконец видит ночного гостя.
Мы засыпаем, когда восток начинает нежно желтеть.
— Крэ-эг! — страшным жестяным голосом кричит какая-то болотная живность. — Крэ-э-эггг!
Может быть, это ожил тотем, страж Оршинского мха?

“Вокруг света”, № 2, февраль 1971 г.

ABOUT

SMTH

АВТОРИЗАЦИЯ
Имя:
Пароль: